<Переведено с французского автоматически>
Париж. Зал Плейель. 13 июня 2012.
Сергей Прокофьев (1891-1953): Концерт для фортепиано с оркестром № 2 соль минор, соч. 16.
Александр Скрябин (1872-1915): Симфония № 3 «Божественная поэма» до минор, соч. 43.
Борис Березовский, фортепиано;
Парижский оркестр, дирижер: Александр Ведерников
По всей видимости, существует некий «топос» (общее место) в критике интерпретаций Второго концерта Прокофьева: полагается восторгаться каденцией — той самой каденцией, которая сама по себе занимает половину длительности первой части, перерабатывает весь тематический материал и превращается в фейерверк виртуозности и лиризма. Это общее место может раздражать до тех пор, пока вы не увидите своими собственными глазами, как человеческое существо исполняет эти страницы; и у публики в зале Плейель, которой выпала такая удача, по окончании концерта на устах было только одно: «Каденция! Каденция!». Справедливая награда за максимальную самоотдачу солиста, Бориса Березовского, на протяжении тридцати минут этого концерта (из которых партия фортепиано занимает как минимум двадцать девять). В то время как ему было бы так легко пустить пыль в глаза, утопив определенные пассажи в педали, исполнитель настоял на том, чтобы контролировать каждую ноту. Со строгостью, смирением и легкостью, которую лишь физическая усталость немного умерила в последних тактах, он одолел этот дьявольский монумент, этот камень преткновения даже для талантливых пианистов.
Тем не менее, тому, кто только открывал для себя партитуру, было, вероятно, трудно прочувствовать её красоту, так как под пальцами пианиста она почти не дышала, истязаемая порой слишком смелыми темпами. Баланс между яростью и экспрессивностью хрупок, и Борис Березовский слишком благоволит первой; возможно, будучи одержим стремлением к совершенству, он несколько пренебрежительно относится к тем пассажам, которые не требуют от него тех ужасающих подвигов, что необходимы в других местах. Это впечатление усиливается из-за любопытной скромности, проявляемой Оркестром Парижа, который, охотно справляясь с ролью аккомпаниатора, оказывается застигнутым врасплох, когда главная роль переходит к нему. Словно смущаясь соперничать с столь пышным фортепиано, музыканты порой сводят свои собственные соло к череде поспешных «бормотаний», от чего страдает драматическое единство произведения.
Оркестр звучит более убедительно в симфонии Скрябина, когда понимает, что внимание слушателей целиком принадлежит ему. Это произведение, не равное по плотности и вдохновению концерту Прокофьева, тем не менее составило прекрасную вторую часть концерта. Музыканты стараются вместе извлечь интересные тембры и довольно удачно передают эти экстатические пароксизмы — моменты максимальной интенсивности, где гармония меняется целыми пластами, что столь характерно для стиля Скрябина. Дирижер Александр Ведерников, таким образом, вполне достойно справился со своим первым контактом с Оркестром Парижа: напомним, что ему пришлось заменить Кирилла Петренко в последний момент. Посетуем лишь на излишнюю экспрессию, если не сказать вульгарность в жестах (таких как топот на сцене), которые выдают несколько карикатурное видение этой музыки.
Весьма уместный «бис», выбранный Березовским для завершения своего выступления, также заслуживает нескольких строк: это «Сказка» Николая Метнера (краткая форма, которую так любил этот композитор), опус 20 № 2. Эту пьесу пианист на ясном французском языке пожелал соотнести со стилем Прокофьева, и в ней действительно обнаруживается налет «моторной» ярости. Суровая красота этой вещи заслуживает внимания и должна принести ей большую известность.
Source.
Париж. Зал Плейель. 13 июня 2012.
Сергей Прокофьев (1891-1953): Концерт для фортепиано с оркестром № 2 соль минор, соч. 16.
Александр Скрябин (1872-1915): Симфония № 3 «Божественная поэма» до минор, соч. 43.
Борис Березовский, фортепиано;
Парижский оркестр, дирижер: Александр Ведерников
По всей видимости, существует некий «топос» (общее место) в критике интерпретаций Второго концерта Прокофьева: полагается восторгаться каденцией — той самой каденцией, которая сама по себе занимает половину длительности первой части, перерабатывает весь тематический материал и превращается в фейерверк виртуозности и лиризма. Это общее место может раздражать до тех пор, пока вы не увидите своими собственными глазами, как человеческое существо исполняет эти страницы; и у публики в зале Плейель, которой выпала такая удача, по окончании концерта на устах было только одно: «Каденция! Каденция!». Справедливая награда за максимальную самоотдачу солиста, Бориса Березовского, на протяжении тридцати минут этого концерта (из которых партия фортепиано занимает как минимум двадцать девять). В то время как ему было бы так легко пустить пыль в глаза, утопив определенные пассажи в педали, исполнитель настоял на том, чтобы контролировать каждую ноту. Со строгостью, смирением и легкостью, которую лишь физическая усталость немного умерила в последних тактах, он одолел этот дьявольский монумент, этот камень преткновения даже для талантливых пианистов.
Тем не менее, тому, кто только открывал для себя партитуру, было, вероятно, трудно прочувствовать её красоту, так как под пальцами пианиста она почти не дышала, истязаемая порой слишком смелыми темпами. Баланс между яростью и экспрессивностью хрупок, и Борис Березовский слишком благоволит первой; возможно, будучи одержим стремлением к совершенству, он несколько пренебрежительно относится к тем пассажам, которые не требуют от него тех ужасающих подвигов, что необходимы в других местах. Это впечатление усиливается из-за любопытной скромности, проявляемой Оркестром Парижа, который, охотно справляясь с ролью аккомпаниатора, оказывается застигнутым врасплох, когда главная роль переходит к нему. Словно смущаясь соперничать с столь пышным фортепиано, музыканты порой сводят свои собственные соло к череде поспешных «бормотаний», от чего страдает драматическое единство произведения.
Оркестр звучит более убедительно в симфонии Скрябина, когда понимает, что внимание слушателей целиком принадлежит ему. Это произведение, не равное по плотности и вдохновению концерту Прокофьева, тем не менее составило прекрасную вторую часть концерта. Музыканты стараются вместе извлечь интересные тембры и довольно удачно передают эти экстатические пароксизмы — моменты максимальной интенсивности, где гармония меняется целыми пластами, что столь характерно для стиля Скрябина. Дирижер Александр Ведерников, таким образом, вполне достойно справился со своим первым контактом с Оркестром Парижа: напомним, что ему пришлось заменить Кирилла Петренко в последний момент. Посетуем лишь на излишнюю экспрессию, если не сказать вульгарность в жестах (таких как топот на сцене), которые выдают несколько карикатурное видение этой музыки.
Весьма уместный «бис», выбранный Березовским для завершения своего выступления, также заслуживает нескольких строк: это «Сказка» Николая Метнера (краткая форма, которую так любил этот композитор), опус 20 № 2. Эту пьесу пианист на ясном французском языке пожелал соотнести со стилем Прокофьева, и в ней действительно обнаруживается налет «моторной» ярости. Суровая красота этой вещи заслуживает внимания и должна принести ей большую известность.
Source.
Жозеф ТИРУЭН, ResMusica, 16 июня 2012 г.
С Александром Ведерниковым концерт под контролем
